Последний трамвай

Тридцать второй маршрут закрывали в апреле. Рельсы на Затонской решили не ремонтировать: дорого, пассажиров мало, автобус ходит чаще. В городской газете написали коротко: «Оптимизация маршрутной сети». Сторож депо Палыч сказал длиннее, но печатать это нельзя.

Последний рейс был в субботу вечером. Пришло человек сорок — больше, чем этот трамвай видел за последний год. Пенсионеры, студенты с фотоаппаратами, мама с двумя близнецами, мужчина с гармошкой. Я пришёл, потому что сорок лет назад этим трамваем ездил в школу, а потом — двадцать лет на работу.

Водила его Галина — она на тридцать втором с девяностых. Вагон был старый, чешский, весь дребезжащий, с деревянными поручнями, отполированными до блеска. Галина накрасила губы и надела парадный платок.

На каждой остановке она звонила. Не коротко, как обычно, а долго — дзынь-дзынь-дзынь, на всю улицу. Из окон выглядывали люди. На «Хлебозаводе» какая-то женщина вышла на балкон в халате и помахала. На «Школе номер четыре» стояли дети с плакатом «Спасибо, 32!» — это учительница рисования придумала.

Мужчина с гармошкой играл «Прощание славянки», потом «Синий платочек», потом что-то из «Кино». Никто не смеялся. Близнецы спали.

У депо нас ждал Палыч с фонарём. Он открыл ворота, трамвай медленно въехал внутрь и остановился на своём месте. Галина посидела в кабине минуту, потом вышла и погладила вагон по боку, как лошадь.

— Ну всё, — сказала она. — Отъездили.

Палыч подошёл к вагону и сказал ему что-то короткое. Я знаю что — я когда-то спрашивал.

Рельсы на Затонской так и лежат. Летом сквозь них прорастает трава, а мальчишки кладут на них монетки — по старой памяти, хотя расплющить их теперь нечем. Я иногда иду там пешком и ловлю себя на том, что прислушиваюсь — не звенит ли.