Приёмник «Океан»

Нина Аркадьевна принесла приёмник в авоське — настоящей, вязаной, такие я последний раз видел у бабушки. «Океан-209», серый, с хромированной ручкой и шкалой, на которой ещё значатся Рига и Таллин.

— Он не работает лет десять, — сказала она. — Это Володин. Муж мой. Он каждый вечер его слушал. Я хочу, чтобы он опять... звучал.

Я открыл заднюю крышку. Внутри было чисто — хозяин явно его берёг. Высохли два конденсатора, порвался пассик верньера, окислились контакты в батарейном отсеке. Работы на вечер. Я сказал, что будет готово в пятницу.

Под батареями лежала бумажка, сложенная вчетверо. Почерк мелкий, аккуратный, шариковой ручкой: «9,7. После 23:00. Не трогать».

В пятницу «Океан» ожил. Зашипел, щёлкнул, поймал «Маяк», потом какую-то китайскую станцию, потом футбол. Нина Аркадьевна слушала, сложив руки на сумке, и молчала. Я показал ей бумажку.

— Это его, — сказала она. — Давайте попробуем.

Я перевёл диапазон на коротковолновый и аккуратно повёл верньер к девяти и семи десятым. Там ничего не было. Ровный, мягкий шум — как море, если приложить ракушку к уху. Ни голосов, ни музыки. Я хотел было покрутить дальше, но она подняла руку.

— Вот, — сказала она. — Вот так он и слушал. Я думала, он там что-то ловит. Спрашивала — он отвечал: «Тишину, Нина. Хорошую тишину». Я злилась. А он лежал и слушал полчаса, а потом засыпал.

Мы посидели немного под этот шум. За окном шёл дождь, и было непонятно, где кончается дождь и начинается эфир.

Денег она мне дала ровно столько, сколько я сказал, и ещё банку крыжовенного варенья — сказала, что Володя любил именно крыжовенное. Бумажку я хотел положить обратно в отсек, но она покачала головой:

— Оставьте себе. Он бы не возражал. Он вообще считал, что тишину надо раздавать.

Бумажка теперь висит у меня над верстаком. Иногда, поздно вечером, когда в мастерской никого, я включаю на девять и семь. Там по-прежнему ничего нет. Хорошее ничего.